Смысл моей теории в том, что в жизни каждого человека бывают моменты, когда он должен сделать «опасный поворот», сменить жизнь, привычно скользящую по накатанной дороге, отчетливо просматривающуюся далеко впереди, на новую, неведомую, не очень надежную. Почему сменить, зачем, во имя чего? Вот эти вопросы — самые трудные. В них-то все и дело. Менять жизнь, когда тебя приперло к стенке и деваться некуда, просто. Или когда тебя швырнуло в канаву с вонючей, затхлой водой,— тут ничего не остается, как ползти по крутому склону вверх,— здесь за тебя подумал Его Величество Случай. Между прочим, звание «Его Величества» я присваиваю только двум жизненным категориям: «Случаю» и «Здравому Смыслу».

Мне несколько раз в жизни приходилось применять свою теорию на практике. Так было, когда я закончил институт и от хорошо налаженной жизни в дружной семье, от друзей, любимой девушки, интересной работы уехал туда, где не было ни одного человека, которого бы я знал и который знал бы меня, но зато была самолетная радионавигация, которая, мне казалось, не могла без меня обойтись, как и я без нее.

«Зеленая улица» и персональная машина сами по себе были немалым основанием для неприязни, а мое зазнайство усугубило эту неприязнь, придав ей, так сказать, законный характер. Самое удивительное, что я понимал, что веду себя зазна-исто, но измениться то ли не мог, то ли не хотел. Скорее всего, и то, и другое.

Ну, к примеру: хорошо известны и отработаны правила бюрократической субординации. Допустим, нужно распоряжение министра по какому-либо вопросу. Ты знаешь, что никто, кроме министра, этот вопрос решить не может. Казалось бы, чего думать, обращайся к министру напрямую. Нет, так поступать нельзя. Следует обратиться к директору, он пойдет к начальнику главка, тот — к заместителю министра, а уж заместитель поговорит с министром. Но время-то уже упущено! Министр, конечно, решит вопрос, но и возмутится — дескать, где вы раньше были? Разнос по той же цепочке спустится вниз и дойдет до главного конструктора. Зато никто не обижен.

Ну, а я, пользуясь тем, что министр когда-то разрешил и даже приказал мне в случае трудностей обращаться прямо к нему, так и поступал. Поэтому я быстро добивался того, на что другие тратили время и нервы (ведь каждому из звеньев цепочки надо объяснить, доказать, нередко — преодолеть сопротивление). А мои недруги язвили:«Михаил Григорьевич ни с кем, кроме министра, и разговаривать не хочет!» Это было, конечно, преувеличение, но доля истины в нем была: я стремился иметь дело только с людьми, которые решали вопросы и помогали делу.

Я был резче и безапелляционнее, чем того требовали обстоятельства, давал волю своему далеко не безобидному языку, мог прервать человека, если мне казалось, что он говорит глупости; без нужды подчеркивал свою близость с высоким руководством... Еще раз повторяю, я понимал, что веду себя не лучшим образом, но это была как бы разрядка после многих месяцев сдержанности, постоянного самоконтроля, запрета на любые человеческие реакции, если они могли повредить делу. Мои ближайшие сотрудники иногда удивлялись, как у меня хватает терпения выслушивать всякий бред, даже оскорбления от людей, которые стояли на пути создания локатора.