В тот же день трем вильненским чиновникам было поручено посещать разные трактиры, там обедать, ужинать, все рассматривать, выслеживать и делать надлежащие выводы. Полицмейстеру и градоначальнику Старынкевичу поручалось строгое наблюдение за всеми приезжими из Польши. И что же? Вскоре — и вполне без шара — в одном из трактиров был замечен крайне развязный молодой человек, который не щадил шампанского и последними словами бранил Наполеона напропалую. Он назвал себя шляхтичем Дранжевским. Директор полиции вызвал его к себе, потчевал чаем, расспрашивал о целях приезда в Вильну, задавал разные вопросы о том о сем, а тем временем полицейские чины производили обыск в его квартире и, выломав полы, простучав стены, за печкой обнаружили ни много ни мало: патент на чин поручика, на имя Дранжевского, подписанный Наполеоном; замшевый пояс с зашитыми в него пятью тысячами золотых червонцев и записки самого Дранжевского касательно русской армии, ее генералов и расположения отдельных частей.

— Дело ясное. Допрос продолжался недолго,— докладывал директор полиции,— шпион вынужден был к сознанию. Вот документы, ваше величество,

— Зачем они мне, твои документы. Я верю...

— Государь, обычная полицейская штука состоит в том, чтобы схватить первых попавшихся бродяг, выдать их за страшных шпионов и отправить с глаз долой подалее, чтобы молчали. Так поступал и граф Пален при вашем батюшке...

— Быть не может! — изумился Александр, внимательно рассматривая директора полиции снизу вверх.

— Мои шпионы с документами, ибо я без ясных доказательств никого, а еще менее невинных, представить не осмелюсь.

— Ну спасибо. Спасибо за службу,— оборвал его Александр,— Иного от тебя я и не ожидал, Яков Иванович. Иди, друг мой. Иди. Я тебе верю.

Алексей Андреевич сделал глотательное движение, которое должно было выражать готовность к исполнению приказания (проглотил аршин), стремительно повернулся налево кругом и, показывая хорошую фрунтовую выправку, вышел, тихо затворив за собой тяжелую дверь. Он ничего не понял! И в этот раз тоже. А может, ему и не следует понимать такие тонкости, которые могут быть очевидны одному лишь монарху, главе государства, стоящего накануне большой войны?

Между тем день уже разгорался. Сияли на солнце крыши домов и шпиль костела за ратушей. Берлинский обер-полицмейстер Грунер, испытывая чувство негодования к французам, уведомлял, что в Вильне в непосредственной близости от главной квартиры скрываются французские офицеры-шпионы, имеющие тайное задание от самого Наполеона, и их, чтобы не было беды, должно немедленно отыскать.